Пластилиновый «Айтматов»: слезы по расписанию и сломанная машина эмпатии

Текст: Санжар Досаалы
Instagram: @sengxkll

Самой ожидаемой картиной этого года стала амбициозная биографическая драма «Айтматов» – режиссера Каныбека Калматова. Картина, реализована при спонсорской поддержке президента страны и при участии скандально известного сына Камчыбека Ташиева. Амбициозному производству отвечал и сам материал. В исторической киноленте был представлен сложный период жизни великого писателя: от леденящей трагедии 1937 года и потери отца до тяжелых моральных выборов зрелого писателя в период жестокого советского времени. Однако, несмотря на впечатляющий масштаб и визуальный голос картины, после просмотра невольно задаешься вопросом: «Пластилиновым» здесь оказался только сам Айтматов, запертый под слоями грима, или же вся история так же механически слеплена из западных шаблонов?  Что происходит с глубокой, подлинной историей, когда ее пытаются рассказать на универсальном языке голливудского блокбастера? И, наконец, получилось ли у создателей картины по-настоящему перенести зрителя в ту эпоху, позволив ему искренне прожить чужую боль, а не просто реагировать на рефлекторные слезовыжималки? Кинокритик Санжар Досаалы делится своими размышлениями и подробно исследует анатомию главной премьеры года.

В центре повествования – напряженная поездка уже признанного автора в одном купе с председателем союза писателей Алмазом Караевым. Под стук колес и провокационные вопросы попутчика, пытающегося найти повод для обвинения в госизмене, герой погружается в болезненные воспоминания о своем репрессированном отце, тяжелом взрослении и личных драмах. 

Сюжетный каркас картины строится на нелинейном повествовании, где действие постоянно перебрасывается из купе поезда в воспоминания героя и обратно. В этих клиповых переходах и агрессивном, нагнетающем саунд-дизайне, совершенно непривычном для национального кинематографа, явно читается вдохновение громкими западными блокбастерами. Однако настоящим локомотивом, тянущим на себе эту сложную конструкцию, выступает не сам поезд, а Алмаз Караев в исполнении Марата Амираева. Этот вымышленный партийный деятель не живой человек, а скорее кусок сценарного пластилина, из которого авторы грубо вылепили многоцелевой инструмент: он одновременно задает нужные вопросы, искусственно запуская флешбеки, и служит прямолинейным примером того, к чему приводит предательство собственных корней. По задумке авторов, именно память о прошлом и сохранение культурной идентичности должны были стать главной темой картины, ее смысловым и философским стержнем. Караев вообще занимает в повествовании так много пространства, что рядом со звучным «АЙТМАТОВ» можно было чуть ниже приписать «…и Алмаз Караев».

Одной из похожих проблем картины является очарованность режиссера западной формой – нелинейным повествованием, дробным монтажом и агрессивным саунд-дизайном – играет с историей злую шутку. Вместо того чтобы исследовать сложный внутренний мир сомневающегося творца, Калматов предпочитает лепить его образ из самых податливых и безопасных шаблонов. Фильм тратит неоправданно много времени на карикатурного антагониста , который прямым текстом, словно злодей из комиксов, проговаривает свои планы. Таким образом, фильм катастрофически упрощает глубину рассказа. Если авторам нужно подчеркнуть значимость юного Чингиза, они не находят ничего лучше, чем ввести абсолютно выдуманную, показательную сцену-открытку с Борисом Пастернаком (Сергей Безруков), который произносит пафосные слова о «мальчике, за которым будущее». Исторической правды в этом нет, зато есть нужная картинка для трейлера.

Это стремление упаковать жизнь классика в рамки голливудского блокбастера неизбежно приводит к подмене исторической травмы. Сложный, удушающий контекст эпохи репрессий, поколенческий страх и тихий стоицизм семьи сводятся к набору базовых триггеров. Здесь мы сталкиваемся с феноменом «слез по расписанию». Ярчайший пример – сцена, где Нагима Айтматова получает извещение о смерти Торекула. Не подавая виду перед детьми и изо всех сил стараясь сохранить самообладание, она в итоге ломается  и падает на колени в пустом поле (прямолинейная, почти театральная отсылка к «Материнскому полю») и заходится в крике под грустную, трагичную музыку.

Проблема этой сцены не в том, что нам не жаль Нагиму. Мы глубоко скорбим о несправедливой, жестокой гибели Торекула Айтматова. Проблема в том, что фильм не приглашает зрителя к сопереживанию, а агрессивно диктует эмоцию. Нас буквально заставляют плакать, используя тяжеловесный саундтрек и визуальный пафос как сигнал к действию. Фильм отчаянно манипулирует залом, механически давя на жалость и, видимо, искренне полагая, что выдавленные слезы – это и есть показатель хорошего, глубокого кино.

То же мы видим и в любовной линии с Бюбюсарой Бейшеналиевой. Создается стойкое ощущение, что этот короткий роман вписан в сюжет исключительно «для галочки»: с одной стороны, чтобы показать, что авторы не пытаются лепить из классика безупречного святого, а с другой – чтобы создать на экране еще один дешевый повод поплакать, теперь уже глядя на страдания обманутой жены писателя.

Вместо глубокого исследования сложной связи мы получаем стремительную мелодраму, которая обрывается, так и не успев раскрыть образ Бюбюсары. Обращает на себя внимание сама форма их прощания. Сцена в пустом театре с пролетающими кадрами альтернативной, счастливой жизни – это явная отсылка на Дэмьена Шазелла и его «Ла-Ла Лэнда».  Вместо того чтобы углубить трагедию двух реальных людей, Калматов решает оборвать их отношения этим почти не нужным, мелодраматичным приемом.

В функции красивой декорации в фильме оказалась не только великая балерина, но и обе жены писателя. Безусловно, само желание Калматова уйти от типичной лести и показать настоящего, не идеального Айтматова со своими слабостями вызывает уважение. Мы и сами способны догадаться, что гении редко бывают святыми. Но чтобы эта десакрализация сработала, отношениям героя нужно было дать психологическую глубину. Иначе зачем эти женщины вообще присутствуют в сюжете? Без должного развития их линии превращаются в еще один сухой биографический факт, который авторы зачем-то решили старательно пережевать для зрителя.

Но бог с ними, с женами. Намного печальнее то, как происходит раскрытие самого протагониста. Наблюдая за главным героем, мы с удивлением обнаруживаем, что формирование его личности показано не через его собственную внутреннюю борьбу и преодоление, а преимущественно опосредованно – через экранные страдания его матери Нагимы. А когда дело все-таки доходит до творческого пути и становления писателя, фильм окончательно теряет фокус, подменяя рефлексию суетливыми показательными нарезками, щедро набитыми поверхностными отсылками к его знаменитым произведениям.

В результате мы видим Айтматова лишь фрагментами. Сначала это испуганный мальчик из пролога, затем – его жизнь в тяжелых реалиях аила. Но даже в сценах его взросления истинным эмоциональным центром повествования остается Нагима. Взять хотя бы эпизод с кражей их единственной коровы-кормилицы: когда отчаявшийся Чингиз берет ружье и находит малолетнего вора, развязка сцены вновь сводится к типичной «слезовыжималке» – мать бросается на сына, чтобы остановить выстрел, и все тут же заливаются слезами. После этого арка детства фактически обрывается, и фильм резко перебрасывает нас к уже состоявшемуся, статичному взрослому писателю с «пластилиновой» физиономией, тяжело рефлексирующему в купе поезда. Огромный, важнейший пласт жизни – болезненные подростковые годы, первые литературные опыты, отношения с первой женой Керез – оказался безжалостно выброшен за борт.

А ведь именно этот горький жизненный опыт, годы лишений и внутреннего поиска выковали из него того самого мыслителя. Если бы авторы позволили нам увидеть эту трансформацию, мы бы по-настоящему поняли, из какой боли рождались его великие тексты. Но вместо кропотливого исследования творческого процесса фильм снова предлагает нам глянцевый клип. Нам показывают банальное, почти комиксовое озарение: Айтматов буквально из воздуха выхватывает концепт «манкурта», со скоростью света строчит текст на немецком договоре, а в следующей сцене уже многозначительно стоит в пустыне, взирая на людей, лишенных памяти.

Великие философские идеи не рождаются по щелчку пальцев под эпическую музыку. К ним приходят годами, созревая из тяжелейших жизненных обстоятельств. Однако Калматов вновь предпочитает сложной психологической правде эффектную раскадровку. Подменяя реальный, мучительный процесс созидания красивым монтажным фокусом, фильм обесценивает сам масштаб Айтматовского гения.

Здесь мы вплотную подходим к главному вопросу, заявленному в самом начале: получилось ли у создателей перенести нас в ту эпоху и позволить прожить чужую боль? Выдающийся кинокритик Роджер Эберт однажды сформулировал суть кинематографа через удивительно точную метафору. Он говорил: «Мы рождаемся запертыми внутри самих себя, в коробке пространства и времени. И для меня кино – это машина, генерирующая эмпатию. Хороший фильм позволяет выйти за эти рамки и понять, каково это – быть другим человеком ».

Если оценивать картину Калматова по шкале Эберта, то становится очевидно, почему фильм так часто буксует. «Айтматов» отчаянно старается переместить нас в прошлое, но делает это рывками, погружая в чужую реальность лишь на пару мгновений, прежде чем снова выдернуть в душное купе или оглушить агрессивной сменой кадров. Искренне сопереживать героям становится физически сложно, особенно когда режиссер не оставляет пространства для рефлексии. Машина эмпатии не может работать в таких условиях: когда скорбь превращается в запрограммированную «слезовыжималку», зритель инстинктивно отстраняется и остается запертым в своей эмоциональной «коробке».

И все же было бы несправедливо назвать этот кинематографический эксперимент абсолютным провалом. В те редкие минуты, когда сюжетный грохот затихает, сквозь внешнюю искусственность вдруг пробивается настоящие чувства и страхи. В смысле чувственного раскрытия фильму безоговорочно удались образы родителей писателя – Нагимы Айтматовой (Арина Исакова) и Торекула Айтматова (Абылай Марат уулу). Именно благодаря их выдающейся, глубокой актерской игре нам удается по-настоящему понять их отчаяние и боль – пусть и не в той всеобъемлющей глубине, которой заслуживала эта история, но достаточно, чтобы поверить им здесь и сейчас. Более того, даже некоторые прямолинейные «сцены-открытки» сработали безукоризненно: эпизод расстрела Торекула выполнен настолько сильно и жестоко, что навсегда врезается в память, не нуждаясь ни в каких дополнительных звуковых или сценарных усилителях.

Важно помнить одну принципиальную деталь: «Айтматов» – это первый полнометражный фильм, дебют молодого режиссера, рискнувшего взяться за невероятно сложную, монументальную тему. В кинематографе не существует единственно правильной формулировки или идеальной подачи – каждое кино уникально именно тем, какую оптику оно выбирает и как расставляет акценты. И хотя картина местами слишком явно опиралась на западные блокбастеры и порой далеко уходила от своей главной темы, она все равно представляет собой по-своему уникальное решение для освещения судьбы классика.

Любой творческий путь неизбежно пролегает через метод проб и ошибок, через неизбежную стадию поиска, чужих вдохновений и даже прямого копирования. Остается лишь надеяться, что этот масштабный опыт поможет Каныбеку Калматову в будущем нащупать свой собственный, неповторимый авторский стиль, независимый от чужих шаблонов. Но даже с учетом всех концептуальных промахов, для дебютной работы это, безусловно, уверенное биографическое кино. Фильм, который, несмотря на всю свою грубую, «пластилиновую» форму, механически слепленную из западных шаблонов, все же смог приоткрыть тяжелую завесу времени и позволил нам хотя бы немного подсмотреть за сложной, полной трагизма жизнью великого писателя. 

Поделиться:

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *