Текст: Артур Казакбаев
В рамках проекта Qarash Lab в Кыргызстане состоялась премьера фильма «Фьорд» румынского режиссёра Кристиана Мунджиу. Лента выиграла в этом году Золотую пальмовую ветвь на Каннском кинофестивале, но мнение аудитории в отношении фильма раскололось так же радикально, как общество внутри самой киноленты. Почему попытка режиссёра спровоцировать диалог между двумя враждующими сторонами скорее не удалась, рассказывает Артур Казакбаев – ведущий подкаста «13 причин посмотреть».
Кристиан Мунджиу – один из главных представителей румынской новой волны. В 2007 году он стал первым и единственным румынским режиссёром, получившим Золотую пальмовую ветвь за фильм «4 месяца, 3 недели и 2 дня». Фильм рассказывал историю двух подруг, которые в 1987 году в Румынии пытаются организовать нелегальный аборт для одной из них. И вот спустя почти 20 лет режиссёр вновь берёт главную награду Канн – уже за фильм «Фьорд». Кажется, он снова исследует проблему вмешательства государства в приватную сферу, но теперь к позиции постановщика возникает немало вопросов.

Михай Георгиу (Себастиан Стэн) и Лисбет Георгиу (Ренате Реинсве) – родители пятерых детей. Румынская семья переезжает в тихий норвежский городок у фьорда. Отношения с соседями выстраиваются тёплые, но лишь на первый взгляд. Семейство Георгиу – глубоко верующие евангельские христиане, и их традиционные методы воспитания шокируют местных. Дети каждый день читают молитвы, изучают Библию, а пользоваться гаджетами им запрещено. Однажды старшая дочь приходит в школу с синяками на теле, что подталкивает педагогов немедленно обратиться в органы защиты детей. Так начинается суровая борьба родителей против службы опеки не только за право воспитывать своих детей, но и за свободу собственных убеждений.

В основу сюжета лёг реальный громкий скандал 2015 года с семейством Боднариу. Норвежские социальные службы изъяли пятерых детей из семьи румынско-норвежской пары, что вызвало масштабные протесты в Норвегии и за её пределами. Произошедшее стало вдохновением для весьма неудобного, политически заряженного высказывания, которое разделило посмотревших на две фракции: сторонников либеральной системы, защищающих права ребёнка, и тех, кто поддерживает консервативную семью в её праве на собственные методы воспитания. Эта дилемма звучит интригующе, и её можно с увлечением обсуждать и без фильма, но отдельный слой споров связан с позицией Мунджиу, которая многих вводит в замешательство.

В фильме продемонстрирован идеальный алгоритм работы службы опеки. То, с какой оперативностью и ответственностью социальные работники реагируют на подозрения в насилии в семье, – это на самом деле золотой стандарт. Детей забирают и помещают в приёмные семьи незамедлительно, их заявлениям верят беспрекословно, а родителям не дают малейшего шанса хоть как-то повлиять на детей. Вот только проблема фильма в том, что этот самый идеальный тип службы опеки режиссёр откровенно демонизирует: сотрудники действуют формально, хладнокровно отбирая у родителей их малышей; подозрения в насилии в рамках показанного кажутся беспочвенными, а доводы в суде довольно быстро от осуждения насилия перерастают в осуждение религиозных воззрений семьи. Так борьба за опеку над детьми превращается в противостояние идеологий. Режиссёр сталкивает некогда доминировавшую традиционную модель с современной либеральной системой ценностей Северной Европы. Эта семья сражается не только с автономным органом социальной защиты, но и противостоит установленным в этом обществе нормам, ведь выход за их рамки тут же вызывает предвзятость и даже ненависть со стороны жителей городка.

При просмотре вспоминается картина 2012 года Томаса Винтерберга «Охота», где главный герой, будучи воспитателем детского сада, становится жертвой ложных обвинений в домогательствах со стороны маленькой девочки. Это фильм о том, как человек, чью вину не доказали, становится изгоем, ведь вердикт окружающие выносят сразу. Также напрашивается сравнение с другим победителем Канн. В 2023 году лучшим фильмом фестиваля выбрали «Анатомию падения» Жюстин Трие, в которой молодую писательницу судят за убийство мужа. В отсутствие вещественных доказательств сторона обвинения выстраивает стратегию очернения образа жены и матери, ведь, если доказать преступление не получается, можно доказать, что она плохой человек, способный его совершить.

Идейно «Фьорд» существует где-то между этими двумя фестивальными хитами. С «Охотой» историю роднит однозначное сопереживание оклеветанным протагонистам, а безжалостный суд во многом схож с судебным разбирательством в «Анатомии падения». В этом и заключается главная помеха на пути к поставленной режиссёром цели. Пытаясь сконструировать дилемму в столкновении двух противоположных образов мышления, автор будто сознательно выставляет бесчеловечным институт защиты прав ребёнка, а консервативную семью лишает свойственных людям противоречий, словно пытаясь её обелить. Ожидаемой дилеммы не возникает, ведь режиссёру трудно скрыть свои симпатии, а они всё-таки скорее на стороне семьи.
Возникает вопрос: если норвежская система действительно так прогнила, почему складывается ощущение, что зрителем манипулируют, а не обнажают неудобную правду? Социальные работницы предстают в фильме как бесчувственные исполнительницы протоколов, которыми движут не интересы детей, а ксенофобия. В противовес им семья Георгиу предстаёт почти безупречной: нарратив оставляет мало сомнений в том, что жестокое обращение с детьми им не свойственно, родители доброжелательны по отношению ко всем окружающим, а дети хотят на Рождество вернуться домой. Образ религиозной семьи так сглажен, что изъяны авторитарного библейского воспитания теряются на фоне фокуса автора на бездушной либеральной машине, которая мало того, что отбирает детей, так ещё и навязывает им чуждый образ жизни и взгляд на мир.

Эта борьба могла бы быть по-настоящему интересной, если бы обе стороны противостояния были показаны в равной степени правыми. Режиссёр умело давит на болевые точки зрителя, ведь трудно не сопереживать матери, у которой отбирают грудного малыша ни за что. «Ни за что» — это тезис, который невольно возникает в уме при просмотре. Проступок родителей возмутительно несоразмерен наказанию и мучениям, через которые они проходят. Зритель же видит в кадре нелепую случайность, из-за которой у дочери появился синяк на шее, а причина синяка на щеке остаётся за кадром, создавая в фильме загадку, которую зритель вроде бы должен разгадать сам. Но трудно поверить, что версия с телесными наказаниями остаётся возможной. Свидетели дают показания, в которых описывают пару исключительно в положительном ключе, и только представители обвинения, сотрудники опеки и другие винтики системы прикладывают все усилия, чтобы не возвращать амбассадорам религиозного сознания их отпрысков. Доводы прокурора кажутся разумными, но его речи больше считываются как покушение на свободу вероисповедания.

Между супругами Георгиу крайне мало откровенных диалогов, чтобы увидеть в них живую пару. Важно не перестать им импонировать, поэтому всё, что может нас от героев отвратить, скорее завуалировано, чем показано наглядно. В этом смысле выбрано даже интересное операторское решение – практически полное отсутствие крупных планов. Между зрителем и семьёй может существовать дистанция не только на уровне ценностей, но и на уровне физическом: избегая демонстрации лиц родителей на весь экран, Мунджиу словно прячет от нас их истинную сущность. В этой недосказанности могут и таиться те самые неприглядные стороны, но серым зонам в действиях родителей остаётся слишком мало пространства. Мы всё ещё с сердечной болью наблюдаем за трагедией семьи, и никакие сигналы о том, что родители здесь – не такие уж и невинные жертвы, не пробиваются через сильное чувство сострадания. Потому что, если в мире автора органам социальной защиты так хочется очистить страну от разнообразия путём разрушения семейной идиллии, зрителю не остаётся ничего другого, кроме как встать на её защиту.
Амбивалентность европейского общества в вопросах мультикультурности – это безграничная тема для исследования, но Мунджиу в этот раз скорее шагнул в сторону консерватизма. Но что режиссёру удалось донести точно, так это мысль о том, что печальнее всего, когда в войне взрослых за свои идеалы не учитываются потребности детей. В этом смысле единственные персонажи, которым в этом фильме веришь без сомнений, – это дети, ведь для них главная ценность – это всё ещё искренняя любовь.

«Фьорд» – это кино, которое, безусловно, вызывает дискуссию. Пускай оно и пытается склонить зрителя на определённую сторону, с долей критического осмысления можно порассуждать о произошедшем внутри собственного контекста. Может показаться, что месседж фильма не совсем актуален для Центральной Азии, но, по словам правозащитницы Назгуль Турдубековой, Кыргызстан дал обязательство перед всемирной конференцией ООН полностью запретить телесные наказания, что, по её мнению, вскоре приблизит страну к внедрению похожих механизмов защиты детей от домашнего насилия. И хотя трудно представить традиционную кыргызскую семью, которую лишат опеки за шлепок ребёнка по попе, хочется верить, что «Фьорд» послужит для локальной аудитории предостережением, ведь критикуемые постановщиком органы в первую очередь должны работать в интересах безопасности детей. В этом смысле радикальный отказ от «воспитательного насилия» – это действительно необходимое благо, а не ограничение какой-либо культуры.