Текст: Гульзар Маратбек кызы
Текст написан в рамках мастерской по кинокритике Боты Койлыбаевой, организованной SYNCHY 15-18 августа 2026 года и публикуется в авторской редакции.
Снятый в 1963 году на студии «Кыргызфильм», «Зной» стал дипломной работой Ларисы Шепитько и одной из первых экранизаций произведений Чынгыза Айтматова. Фильм оказался у истоков самой киностудии – в разгар оттепели, когда советское кино постепенно обращалось от монументальных героев к частному человеку. В центре сюжета семнадцатилетний Кемел (Болотбек Шамшиев), который приезжает по комсомольской путёвке осваивать целину в Анахай, но вместо героического коллективного труда сталкивается с изнуряющей жарой, тяжёлым бытом и деспотизмом опытного тракториста Абакира (Нурмухан Жантурин). Так вместо привычной героизации труда на экране проступает его человеческая цена: люди, которых система не возвышала, а озлобляла и ломала.

«Зной», погружая зрителя в атмосферу мучительного изнеможения – палящая жара, пыль и бескрайняя безжизненная степь – передает изоляцию и усталость героев. Сцены переполнены громоздкими, оглушительно шумными машинами. Динамичная камера операторов Юрия Сокола и Владимира Архангельского трясется, залезает под трактор, крутится вместе с колесами. Машины подавляют человеческие фигуры и превращают технику из символа прогресса в орудие изнурительного труда.
Главное достоинство фильма – глубокий психологизм героев, их нетипичная неоднозначность. Абакира Шепитько заметно переосмысляет по сравнению с более прямолинейным злодеем из повести Айтматова. Режиссерка наделяет его трагической двойственностью: Абакир – жестокий деспот, но одновременно первоклассный тракторист, отдавший целине лучшие годы и утративший веру в смысл собственного труда. Кемель ещё полон юношеского энтузиазма, верит в общее дело и торжество прогресса. Но располагает он к себе не идеологической правильностью. В отличие от окружающих, он отказывается признать жестокость нормой, защищает слабых и сопротивляется власти Абакира даже тогда, когда не может победить физически.

Но в то же время вопрос, который Абакир задаёт Кемелю – «А ты знаешь, зачем мы пашем эту пыль?» – звучит честнее юношеских лозунгов, в которые верит Кемель. В этой реплике слышится главный нерв картины. Их конфликт сталкивает человека, уже израсходованного системой, с тем, кого она ещё не успела сломать. Однако фильм и не оправдывает Абакира, он все еще очевидный антагонист: его упоение насилием и унижением окружающих испытывает нашу способность к сочувствию. Остальные работники, так же изнурённые степью, видят жестокость Абакира, но, привыкнув к ней, продолжают поддерживать сложившийся порядок.
Ближе к финалу Кемель включает давно стоявший без дела приёмник: он связывает затерянную в степи бригаду с внешним миром и создаёт редкий момент общности, не сводящейся к работе. Человеческие голоса и звуки музыки ненадолго сменяют грохот машин, но Абакир не терпит даже этого пространства свободы. В финале он собирает вещи и уходит в степь, но его уход не становится победой Кемеля. В отличие от повести, где поступок Абакира окончательно объясняется корыстью, фильм оставляет его одинокой фигурой, исчезающей среди пустого пространства. Такой финал не разрешает конфликт, а лишь подчеркивает окончательное отчуждение Абакира.
Назвать «Зной» диссидентским фильмом было бы неверно, он принадлежит к периоду оттепельного кино и не отрицает советские идеалы. Главный конфликт фильма можно понимать как противостояние человечного Кемеля отдельному деспоту, исказившему правильные принципы коллективной жизни. Но психологическая честность героев Шепитько сегодня видится шире этой безопасной трактовки. Спустя шесть десятилетий в ожесточении Абакира трудно не увидеть след системы. Даже степь, сопротивляющаяся машинам, напоминает о последствиях стремления подчинить не только людей, но и природу. Не обвиняя советский строй напрямую, «Зной» сохранил правдивое свидетельство о нём: цена большого идеологического проекта здесь измеряется не рекордами, а людьми, которых он оставляет после себя.
