Чингиз Нарынов: «Режиссуре одновременно можно и нельзя научиться»

Режиссёр Чингиз Нарынов встретился со студентами курса Cinema in Kyrgyzstan, который ведет в Американском университете в Центральной Азии Султан Усувалиев. Разговор начался с фильма «Мерген» (2025) и несостоявшегося финала с лавиной, а продолжился размышлениями о природе кино, учёбе у мастеров, творческой свободе и цене большого кинопроизводства. Почему режиссуре нельзя научить одними техническими приёмами? Что отличает кино как индустрию от кино как искусства? И почему после работы над масштабной картиной Нарынов мечтает о безбюджетном кино?

Интервью подготовлено студентами АУЦА


– Начнём с фильма «Мерген», снятого в 2025 году. В начале флешбэка есть сцена, где государственное здание в советское время показано чистым, со свежими стенами. Затем мы видим его в настоящем времени, с облупившейся краской. Это был спецэффект или вы нашли здание и покрасили его для фильма?

– Это знаменитый дом культуры в Каджи-Сае, на южном берегу Иссык-Куля. Раньше он был довольно ухоженным, но в последнее время его начали реконструировать. Вы застали здание в том виде, в котором оно сейчас находится.

Для этой сцены мы его полностью перекрасили и немного даже починили крышу. Местами художники всё подкрасили, отреставрировали – там внизу есть плитка, штукатурка. Постарались привести здание в приличный вид. Надеюсь, это получилось. Они работали, насколько я помню, около недели.

– И как это было с точки зрения графика съёмок? Сначала вы сняли здание в более обветшалом виде, а под конец съёмок покрасили? И кадры после покраски вставили в начало?

– Нет, сначала мы сняли его в разрушенном состоянии – для современного репортажа. Съёмку с дрона проводил сотрудник «Кыргызфильма», чьё имя я, к сожалению, забыл. Мы отправили его в двухдневную экспедицию, чтобы он снял необходимые кадры. После этого художники приступили к восстановлению.

– Были ли сцены, которые вы сняли, но в итоге не включили в фильм? Возможно, какие-то интересные эпизоды, от которых пришлось отказаться при монтаже?

– Могу вам по секрету рассказать: изначально у нас был запланирован другой финал. Мы даже сняли для него материал, рассчитывая на довольно масштабные спецэффекты. В конце фильма по сценарию должна была сойти лавина, которая погребла бы под собой всех злодеев картины, включая Керима и остальных персонажей. Мы отсняли все необходимые кадры для этой сцены, которые специалисты по спецэффектам называют «плейтами». Съёмки проходили на зелёном фоне с использованием необходимых практических эффектов. Но в итоге реализовать эту сцену не получилось, в первую очередь из-за ограниченного бюджета. Нам просто не хватило денег, чтобы создать такой интересный и красивый финал. Поэтому пришлось перейти к плану Б. Насколько я помню, первая версия фильма длилась около двух часов пятнадцати минут. Затем мы постепенно сокращали хронометраж и убирали при монтаже сцены, которые замедляли темп повествования или слишком подробно объясняли сюжет.

Возможно, в некоторых моментах мы действительно перестарались с объяснениями, но самое главное – удержать внимание зрителя. Это довольно тонкая вещь, потому что человеку физиологически сложно больше двух часов подряд сконцентрированно смотреть одно произведение. В итоге итоговая версия фильма, которую вы смотрели, длилась около часа сорока пяти минут.

– Как обычно создают в кино такие масштабные природные явления, как лавина, наводнение и другие стихийные бедствия? Как конкретно вы планировали снять лавину в «Мергене»? Это должны были быть студийные съёмки или CGI? Как вы вообще это видели?

– Обычно это смесь всего понемногу. Чтобы добиться качественного спецэффекта, нужны и натурная съёмка, и CGI. Например, взрыв мы делали так же. Когда Нуртай погибает, взрыв, который его накрывает, снимали в несколько проходов, в несколько пассов. Сначала снимали передний план, затем отдельно взрыв. Передний план мы снимали на зелёном фоне: мы натягивали огромный хромакей – примерно десять метров в длину и три-четыре метра в высоту. Похожим образом мы работали и в ущелье, где герои поднимаются в горы. По задумке туман должен был постепенно спускаться с гор, окутывать людей, и они начинали бы теряться в нём. Затем они слышат грохот, не понимая, что происходит, и в этот момент из тумана, словно прыжок барса, вылетает огромная лавина и накрывает их. По атмосфере мы ориентировались примерно на «Дюну».

Мы сняли эти кадры: натянули зелёный фон, а людей привязывали тросами, чтобы создать впечатление, будто их отбрасывает и опрокидывает лавина. Но в итоге этот кадр оказался невероятно дорогим, и мы просто не смогли позволить себе его реализовать.

– Вы проходили девятимесячные режиссёрские курсы у Артыкпая Суюндукова, Талипа Ибраимова и Альгимантаса Видугириса. Что вы вынесли из этих курсов для себя как режиссёр? Изменилось ли что-нибудь в вашем подходе?

– Это хороший вопрос. Думаю, мне очень повезло, что я попал на эти курсы. Они получились почти легендарными: многие из тех, кто учился со мной, смогли закрепиться в индустрии. Например, Эрке Джумакматова, сорежиссёр нашумевшего фильма «Курак», Акжол Бекболотов, бывший директор «Кыргызфильма», и Айбек Дайырбеков, который сейчас занимает должность заместителя министра культуры. Многие талантливые люди действительно продолжают снимать кино, создают интересные работы.

Недавно я сам задумался о том, чему мы научились. Оказалось, что я почти ничего не помню из практической части: нас не учили работать с камерой или пользоваться монтажной программой – например, где находится таймлайн, как делать склейки или что такое jump cut. Ничего подобного не было. В основном мы разговаривали с мастерами, смотрели фильмы и обсуждали их за чашкой чая – обо всём и ни о чём одновременно. Но, как выяснилось, в определённой степени такой подход работает.

Ты не столько учишься конкретному методу, сколько наблюдаешь за мышлением человека, его философией, оптикой и способом рассуждать. И всё это постепенно на тебя влияет. Раньше мне казалось, что советская школа преподавания – например, ВГИК, ГИКИТ или наши курсы, ведь все три мастера были из этой системы, – совершенно неэффективна. Сейчас я изменил своё мнение.

Мне кажется, обучение практическим навыкам – hard skills – безусловно, важно, но лишь до определённого момента. Если обучение длится четыре года, первые два можно посвятить таким навыкам. Однако есть и нечто другое, что сложно выразить словами и объяснить с помощью конкретных правил или методов. Это скорее дзен-подход к обучению: тебе задают загадку, дзенский коан, а ты размышляешь над ним, пытаешься найти ответ, услышать хлопок одной ладони. И в какой-то момент что-то щёлкает – и ты понимаешь, что чему-то научился.

– Как вы думаете, можно ли вообще научить человека режиссуре или каждый режиссёр в конечном счёте сам находит свой метод?

– Да, думаю, во многом речь именно об этом. На мой взгляд, режиссуре одновременно можно и нельзя научиться. Можно освоить внешние приёмы, но научиться системному визуальному мышлению – понимать, что ты делаешь и зачем, – совсем другое дело.

Здесь стоит разделить кино на две категории, потому что сегодня в это довольно абстрактное понятие могут вкладывать практически противоположные смыслы. Если рассматривать кино как индустрию, например, когда человек хочет стать успешным режиссёром сериалов, то существует чёткий рабочий процесс и определённая методология. Pipeline и workflow уже выстроены до тебя. Ты входишь в эту систему, где есть понятные шаги, необходимые для создания произведения.

Но если мы говорим о кино как о форме искусства, с помощью которой хотим выразить свои мысли и идеи, а сам фильм становится материалом для работы, то это уже совершенно другая и более сложная вещь. Попробую объяснить на примере литературы. Есть Достоевский, которого любят и читают во всём мире. Не сомневаюсь, что вы знакомы с какими-то его произведениями. А есть Пушкин, которого гораздо сложнее перевести, поэтому за пределами русскоязычного пространства его знают намного меньше. Нам, людям из постсоветской среды, кажется, что Пушкина должны знать все. Но в США и Европе Достоевского знают гораздо шире, чем Пушкина.

Почему так происходит? Потому что поэзию Пушкина практически невозможно полноценно перевести. Его гениальность заключается в том, как построены стихотворения, а эту особенность трудно передать на другом языке. Получается, что стихотворение Пушкина само по себе является материалом – определённой формой, которую невозможно в полной мере перенести на другой язык. А Достоевский, которого я очень люблю, в данном случае представляет собой прежде всего содержание и идеи.

Возвращаясь к кинематографу, есть фильмы, которые представляют собой контент – своего рода совокупность драматургических идей, которые нас вдохновляют и которые можно перенести на другой язык. При этом от перевода они не становятся менее гениальными.

Так вот, чтобы создавать контент, у вас могут быть классные идеи. Например, гениальный, крепкий сценарий. Вы можете снять его на телефон, хоть на утюг, просто зафиксировать происходящее, и он всё равно будет работать. Ведь сам сценарий уже крепок. Он работает вне зависимости от способа съёмки. Даже если вы снимете кое-как, он сам себя спасёт.

А есть другой тип кинематографа, который вообще не про историю, не про контент и даже не про сторителлинг.

Это кинематограф как форма искусства. Здесь мы можем кивнуть в сторону Брессона, Тарковского, Дрейера. И именно в таком кинематографе проявляется его самость.

Например, можно взять какой-нибудь американский фильм классической голливудской школы, в которой, по сути, соединяются театр и музыка, и начать разбирать его на составляющие: убрать фотографию, убрать литературу. И тогда мы попробуем выделить тот самый тайный элемент, который и делает кинематограф искусством. В одних картинах он есть, в других его нет.

– Что для вас важнее всего при выборе картины? Например, ваши фильмы «Металлический хлеб» и «После дождя» поднимают социальные вопросы в Кыргызстане. Когда вы выбирали эти проекты, что было для вас важнее: личная история, социальная проблема или возможность экспериментировать? «Мерген» же отличается от ваших предыдущих работ: это неонуар с элементами мистики.

– Они в какой-то степени разные, но в то же время довольно похожи. «После дождя» здесь скорее исключение, потому что это социальный проект, у которого есть вполне конкретная, утилитарная функция. Он изначально был задуман так, чтобы достичь определённой цели. Мы сняли историю про ала качуу. Премьера состоялась в 2019 году, а съёмки начались в 2017-м. У фильма была конкретная задача: добиться максимально широкого распространения. Поэтому в этом проекте я отложил своё творческое эго в сторону и работал на результат – на то, чтобы фильм посмотрело как можно больше людей. Это стопроцентно зрительское кино с правильным посылом, упакованным в такую развлекательную пилюлю.

«Металлический хлеб» и «Мерген» довольно похожи между собой. Одна работа документальная, другая игровая. Для меня действительно важно чувство свободы, возможность экспериментировать. У меня никогда не было задачи снять успешное кино в привычном понимании этого слова. Не было задачи собрать кассу, окупить фильм. Ведь это довольно серьёзные финансовые обязательства, которые висят над продюсерами, авторами и режиссёрами. В таком случае перед тобой стоит конкретная задача: угодить зрителю, чтобы он принёс свои деньги, а ты смог заработать и продолжить работу. Чтобы твоя команда могла существовать дальше.

В моих проектах этого не было, ведь довольно сложно совместить эти вещи: желание творить не так, как другие, рисковать – с необходимостью собирать кассу. Творческая свобода и экономика, на мой взгляд, сочетаются довольно плохо.

В обоих случаях у меня была возможность не слишком переживать о деньгах. В первом случае мы делали проект для Франции, и проект финансировал французский продюсер. Во втором это была государственная картина, и мы получили финансирование. Бюджет был утверждён заранее, и перед нами не стояло обязательства заработать эти деньги обратно.

– Получается, если вам придётся выбирать между тем, чтобы снять фильм в соответствии со своим авторским видением, и тем, чтобы угодить зрителям и собрать кассу, вы скорее выберете своё видение, верно?

– Я думаю, что да. Как-то так получилось, что я могу себе это позволить. У нас есть продакшн-студия, мы делаем корпоративные документальные фильмы для международных организаций и зарабатываем на этом деньги. Поэтому, когда я снимаю другое кино, то, слава богу, у меня нет необходимости переживать о деньгах. Но нужно понимать, какой это проект и зачем он снимается. Если вы снимаете ради денег, это одно. Если вы снимаете ради чего-то другого – требуется совершенно другой подход.

– Представьте, что все деньги мира ваши. Какую историю вы хотели бы снять? Или у вас уже есть идеи, которые приходится откладывать из-за высокой стоимости?

– Я, честно говоря, уже перестал думать в этом направлении, потому что есть идея, а есть фантазия. И на фантазии нет смысла тратить энергию. И я пришёл к выводу, что, наоборот, хотел бы снимать какое-то партизанское, безбюджетное кино.

Мне было интересно поработать с «Кыргызфильмом». С госучреждением – с этой огромной махиной, с её штатом, функциями, устройством работы. Я попробовал и этот гештальт закрыл. А следующую картину я, наоборот, хочу делать очень камерной, с небольшой группой. Может быть, с командой из четырёх-пяти человек, с одним-двумя актёрами. И без прессинга, без давления со стороны системы.

Ведь когда вы снимаете на «Кыргызфильме», например, и у вас большой бюджет, вам нужно всё время следить за временем, чтобы смены укладывались в ваш график. Миллион логистических задач. Возникают сложности: вдруг кто-то заболел, кто-то не приехал где-то что-то сломалось или сорвалось. Это тысячи вещей, из-за которых всё может пойти не так.

К тому же большой штат. Съёмочная группа может состоять из 50–60 человек. Плюс ещё массовка, плюс актёры и так далее. Это такая орава, которую нужно кормить, содержать, ей нужно где-то жить. И при этом у вас получается очень ограниченное количество смен. Необходимо каждый раз укладываться в тайминг и попадать в десятку. По сути, у вас нет права на ошибку.

Сейчас я думаю, что после этого опыта хотел бы снимать максимально на «чиле» – с маленькой группой, небольшим количеством актёров, даже, возможно, в одной локации. Мне хотелось бы снимать столько времени, сколько потребуется для самого материала, а не столько, сколько заложено в финансовом плане или расписании второго режиссёра. Это мои мысли и мечты на данный момент. Пусть они не такие масштабные, но именно в этом направлении я сейчас думаю.

– Насколько вам важно, чтобы зритель понял ваш фильм именно так, как вы его задумали? Что, если зритель поймёт его неправильно или интерпретирует по-своему?

– Я нормально к этому отношусь. Мне на самом деле это не так уж важно. Считаю, что как добросовестный режиссёр я должен сделать свою часть работы – оставить все инструменты и смыслы в правильных местах, чтобы картину можно было «правильно» понять.

А дальше всё уже на стороне зрителя. Захочет – поймёт. Но главное, чтобы такая возможность существовала.


НАД МАТЕРИАЛОМ РАБОТАЛИ

Студенты курса Cinema in Kyrgyzstan Американского университета в Центральной Азии:

Данияр Абдраимов, Нуртилек Абдыжалалов, Зарина Абдыкалыкова, Амина Акылбекова, Малика Байбагышева, Бермет Бостонбаева, Александра Гуляева, Бектемир Доронбеков, Алихан Ешимканов, Зауре Игисинова, Адинай Курманбекова, Байзак Мырзалиев, Екатерина Скакун, Элита Туратбекова, Набиулла Хабибулла, Мабрурахоним Хикматулло кызы.

Редакторы: Эркайым Анаркулова, Седеп Токтогулова, Салема Бакетаева

Главный редактор: София Шаульская

Поделиться:

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *