Одним из самых ярких открытий IV Бишкекского международного кинофестиваля стала кинорежиссер Изабель Каландар с многообещающим дебютом Another Birth, снятым в Таджикистане. Фильм собрал три награды: за лучший актерский дуэт (Шукрона Наврузбекова и Шоира Абдулгаезхонова), Приз Международной федерации кинопрессы FIPRESCI, Приз Союза кинематографистов Кыргызстана. А следующий проект Каландар занял первое место в индустриальной программе фестиваля Bars in Progress.
Мы поговорили с Изабель о поэзии Форуг Фаррохзад, о детях, которых не пускают во взрослый мир, и о том, как миграция меняет не только тех, кто уехал, но и тех, кто остался ждать.
Интервью: Султан Усувалиев
Фильм посвящен иранской поэтессе Форуг Фаррохзад, а его название отсылает к одному из ее стихотворений1. Как ее поэзия повлияла на форму фильма?
Я начну издалека. Фильм снимался в деревне моей мамы, в Бадахшане. Горно-Бадахшанская автономная область всегда была немного изолирована от остального Таджикистана, и я имею в виду не только географию, но и историю: до прихода формального образования люди получали знания через поэзию.
Чем больше человек знал поэзию, тем более образованным он считался. Если я знаю сто поэм, а другой человек – пятьдесят, значит, я как будто образованнее. Эмоциональное образование, культурное, языковое – все это приходило через поэзию.
Вообще поэты в персидской культуре – и, наверное, шире, в исламской культуре, – всегда были голосом авторитета. Если кто-то спорит, он может сказать: «А знаешь, что сказал Омар Хайям?» – и прочитать четверостишие. И если слова Хайяма совпадают с тем, что он хочет сказать, все, он выиграл спор.
Есть, например, известное предание о Рудаки. Он родился на территории современного Таджикистана, и его часто называют отцом персидской поэзии. Рассказывают, что когда саманидский эмир Наср II долго оставался вдали от Бухары и не возвращался, его приближенные обратились к Рудаки. Тогда он исполнил касыду «Бӯйи ҷӯйи Мӯлиён». В ней Бухара становится небом, а эмир – луной, которая возвращается на свое небо. По преданию, Наср был так тронут стихами, что сразу сел на коня и отправился обратно в Бухару.

Я выросла на этом. Мой дедушка постоянно читал стихи. Когда он спорил, когда ему что-то не нравилось, когда он хотел что-то объяснить, он говорил стихами. Одно стихотворение, второе, третье…
И я очень люблю Форуг. Она для меня другая. Хайяма, Саади, Рудаки я люблю за форму, за притчевость, за ощущение мудрости. Но у Форуг – современная боль. Очень живая. Когда я начала читать ее как молодая женщина, я вдруг увидела в ее поэзии ту боль, которую видела вокруг себя с детства, у женщин, которые были одиноки. Я нигде раньше не встречала, чтобы кто-то говорил об этом так открыто.
Ее ведь за это преследовали. Говорили, что она как женщина ведет себя неподобающим образом, что слишком открыто пишет о любви, о желании, о теле, об одиночестве. Но именно это для меня и было самым важным. Как будто я прочитала то, что сама видела, но не могла сформулировать словами.
У Форуг есть такая способность – одним предложением высказать всю боль. Очень просто, очень лаконично. Я так не умею. А она могла соединить несколько простых слов так, что внутри все переворачивалось.
И фильм, по сути, начался с одного ее стихотворения – того, которое мать в фильме заставляет читать свою дочь («Оплакивание сада». – S) . Когда я впервые его прочитала, оно произвело на меня такое сильное впечатление, что из него начали появляться сцены фильма. Я увидела мать. Потом отца, который все время злится. Мать, которая все терпит. Сестру – не сумасшедшую, нет, но женщину, которая чего-то хочет от жизни и тоже очень одинока. Брата, похожего на отца…
У меня уже была идея фильма – о женщинах в Таджикистане, чьи мужья уезжают на заработки в Россию и не возвращаются или возвращаются уже другими. В Таджикистане это до сих пор актуально. Раньше чаще уезжали мужчины, сейчас уезжают и женщины, иногда семьи забирают детей. Но мне не хотелось делать соцреализм.

История в фильме основана на реальной истории женщины, о которой я знала. У нее был сын, уже взрослый. Но в фильме я сделала дочь – потому что для меня была важна цикличность, возможность того, что с этой девочкой однажды может повториться похожая судьба. Мать ведь говорит ей в одной сцене: «Ты должна уехать отсюда. Туда, где не будет гор». Для меня это очень важная фраза.
Кстати, уже после монтажа, я поняла, что мне не хватает голоса матери. В фильме сначала кажется, что это история о девочке, которая пытается найти отца. Но постепенно становится ясно, что на самом деле это фильм о матери, которая чахнет. И я думала: как дать ей голос? Идея пришла позже – через стихотворения Форуг.
В какой-то момент мне даже показалось, что фильм начал режиссировать сам себя. Я не могу объяснить это логически. Мы вообще ехали снимать один сценарий, а на месте многое изменилось. Мы там заболели, один день были на площадке, три дня – в больнице. Это было ужасное время. Но, может быть, именно поэтому фильм стал более абстрактным, менее прямым.
Единственное, что меня тревожит: если зритель не знает языка, если он читает субтитры, он не всегда может почувствовать красоту текста Форуг. В переводе теряется ритм, теряется соединение слов. Иногда у нее очень простые слова – «я умираю», например. Но важно, как она их ставит рядом, как строит фразу. В этом вся красота. И вся боль.
В фильме очень сильная фактура: кожа, земля, стены домов, глаза Парасту и Парвин. Как вы работали с оператором над этим миром
Изначально – еще когда в фильме не было стихотворений, когда мы вообще думали снять его почти без диалогов, – для меня было важно, что это изолированное место. Есть такое выражение: cursed geography, «проклятая география». Потому что место, где ты родился, твое географическое положение, очень часто определяет все: кем ты станешь, как сложится твоя жизнь, какие возможности у тебя будут, а каких не будет.
Мы с Янисом Бродом, оператором из Германии, с самого начала думали об этом. Потом у меня еще был русский оператор, Владимир Усольцев, с ним мы уже делали досъемки – их, кстати, было довольно много. Но самая первая идея была такая: главным персонажем фильма являются не только мать и дочь, а сама местность, как она влияет на людей.
С матерью, например, у нас была отдельная идея. Я сказала Янису, что мы будем долго видеть ее издалека. Сначала со спины, потом в профиль, и только ближе к концу – полностью показать лицо. Мне хотелось, чтобы зритель не сразу получил к ней прямой доступ. Потому что она и в своей семье где-то на заднем плане. Она есть, но ее не слышат.
С Парасту было наоборот. Мы постоянно видим, как она откуда-то смотрит. Она наблюдает. Подглядывает. И это тоже очень важно. Мне кажется, это связано с нашим – не только центральноазиатским, может быть, шире, исламским – отношением к детям. У нас дети вроде бы должны быть детьми. Их не пускают во взрослый мир. Им ничего не объясняют.
В Америке, например, с детьми часто разговаривают как со взрослыми. Объясняют: вот это можно, вот это нельзя, вот почему. А у нас детям часто просто говорят: иди, это взрослый разговор. И всё. Но при этом они же все слышат. Они живут рядом с этим взрослым миром, они видят его, но им не дают языка, чтобы его понять.

В фильме есть сцена, где девочки сверху смотрят на женщину, которая рожает. Для них взрослый мир – это тайна. Даже не мистика, а именно секрет, к которому их не подпускают. Но им интересно, они хотят понять, что происходит.
Потом, когда они хотят украсть яблоки, то видят мужчину в саду и начинают пересказывать друг другу сплетни, которые услышали от взрослых. Что он якобы «падаркуш» – отцеубийца. На фарси «падар» – отец, «куш» – убивать. Но они сами не понимают до конца, что говорят. Одна повторяет то, что услышала от бабушки, другая говорит: нет, у него просто сердце остановилось. Они пытаются собрать из этих обрывков какой-то смысл.
И это, кстати, тоже связано с миграцией. В Таджикистане, особенно в девяностые, было много таких историй: мужчины уезжали на заработки и не могли вернуться даже на похороны родителей. Не потому что не хотели, а потому что у них не было денег. Но в деревне потом могли сказать: вот, отец умер, а он даже не приехал. И дети слышат эти взрослые разговоры, потом повторяют их между собой, но не понимают, что за этим стоит.
Парасту все время пытается понять этот мир. Мать не говорит ей, где отец. Взрослые не объясняют, что происходит. И она начинает сама искать ответы – своим детским умом. В этом для меня и была трагедия: детей не пускают во взрослую жизнь, но при этом им не дают ощущения безопасности.

И вот это можно было передать только через мизансцену, не диалоги. Например, в конце, когда приезжают, чтобы забрать ее мать, бабушка говорит Парасту: «Иди, это взрослый разговор». И она убегает наверх, на крышу. В бадахшанских домах есть такое отверстие наверху – по-таджикски чорхона, – и она оттуда смотрит вниз. Она пытается понять, что происходит с ее матерью.
То есть она все время находится на границе: ее выталкивают из взрослого разговора, но она все равно смотрит. Она не может не смотреть.
Поэтому для меня было важно, чтобы камера тоже как будто смотрела вместе с ней. Не объясняла за нее, не говорила зрителю: «Вот что происходит», а оставалась в этой детской попытке понять мир.
Я сама еще пытаюсь понять, как это все делалось. Но, наверное, так и есть: многое возникало не из заранее сформулированной концепции, а из ощущения места, что эта местность важна не меньше, чем люди.
«Второе рождение» – первый фильм трилогии On Exile («Об изгнании»). Уже известно, что вы завершили съемки второй картины. Расскажите обо всей трилогии.
Я взяла это название у Эдварда Саида. У него есть очень важное для меня эссе (Reflections on Exile, «Размышления об изгнании». – S) о том, что происходит с человеком психологически, когда он оказывается вне своего места. И эта тема меня очень сильно зацепила.
Мне кажется, что в Таджикистане многие пережили опыт миграции: кто-то уехал, кто-то вернулся, кто-то мечтает уехать, кто-то ждет тех, кто уехал. Когда приезжаешь в Таджикистан, это чувствуется в воздухе.
И мне стало интересно не просто говорить о миграции как о социальной проблеме, а посмотреть, что она делает с людьми. Не с государством, не со статистикой, а именно с человеком.
Первая часть трилогии – это «Второе рождение». В ней мне было важно понять, что массовая миграция делает с теми, кто остается. В Таджикистане это прежде всего дети, женщины, пожилые люди. Женщины, которые остаются в деревне, ждут, не знают, вернется мужчина или нет. Дети, которые растут в отсутствие отца. Старики.
Мне эта тема была ближе всего – как женщине. Она для меня была самой острой, поэтому я начала именно с нее.
Во второй части я уже хочу посмотреть на мужчин, которые уезжают. Потому что здесь тоже все не так просто. Да, есть мужчины, которые уехали, завели новую семью, плохо поступили с женами и детьми. Это есть. Но есть и другие мужчины – потерянные, сломанные. Я видела людей, у которых вся жизнь пошла под откос. Они были юристами, преподавателями, образованными людьми, а потом собирали чемодан и ехали в Россию работать на стройке. Человек, который никогда в жизни лопату в руках не держал, вдруг оказывается в положении, где он должен просто физически выживать.
И это тоже разрушает. Разрушает мужчину, семью, нацию – все сразу. Особенно в девяностые, в начале двухтысячных. У мужчин часто был выбор: отправить домой заработанные деньги или потратить их на дорогу, чтобы увидеть детей и семью. Даже это становилось невозможным.
Вторая часть трилогии как раз об этом – о психологическом состоянии мужчин, которые уехали. О труде, стыде, страхе, одиночестве, ответственности. О том, как человек вроде бы уезжает ради семьи, но постепенно сам исчезает из собственной жизни.
А третья часть будет про интеллигенцию. Про то, что этот общий коллапс сделал с интеллигенцией Таджикистана. Она пока сложнее для меня, намного амбициознее, и я еще много раз ее переписываю. Но в целом вся трилогия для меня – о разрушении связей.
При этом это не только про нас. Я показывала фильм в Индии, и люди говорили: у нас то же самое – кто-то уезжает на Запад, кто-то в Дубай, кто-то потом не возвращается. То есть это не только таджикская история. Это, кажется, вообще история многих стран, где люди вынуждены уезжать, а остальные остаются жить с последствиями этого отъезда.

Еще, конечно, были практические причины, почему я начала именно со «Второго рождения». У нас почти не было денег. А третья часть гораздо масштабнее.
Если говорить о профессиональной поддержке, то после награды Bars in Progress – и, конечно, благодаря самой программе – у меня появилось ощущение, что я уже встретила профессиональных соавторов, о работе с которыми давно мечтала. Пока рано говорить наверняка, но я познакомилась с сейлз-агентом, который, кажется, заинтересован в международном продвижении фильма, а также с продюсерами, которые хотели бы сотрудничать со мной над финальной частью трилогии.
Я глубоко благодарна Бишкекскому международному кинофестивалю за эту возможность. И мне кажется, это только начало пути – и для самого фестиваля, и для его организаторов. Уверена, что еще многие кинематографисты Центральной Азии найдут здесь поддержку, смогут раскрыться и по-настоящему расцвести.

- Название стихотворения Another Birth на русский язык переводят по-разному: «Второе рождение», «Новое рождение». ↩︎