Текст: Султан Усувалиев
По пути на север слушаю песни крестьян
Вот исток, вот начало
Всего поэтического искусства!
Песня посадки риса.
Мацуо Басе
(перевод В. Марковой)
Спор о реальности (правде) в искусстве – один из самых древних и один из самых плодотворных, поскольку всегда взывает к вопросу о том, что такое искусство вообще. Сам материал фотографии и кинематографа, как и способ технической фиксации окружающей реальности, словно перед нами предстает сама реальность, только обостряет эти споры. Вопрос о том, что такое реальность и реализм в искусстве, я предлагаю вынести за скобки этой статьи. Что я предлагаю – рассмотреть одну гипотезу на материале нового кыргызского кино – о постоянной кодировке реальности.
Когда мы говорим о классическом кыргызском кинематографе, это период советско-кыргызской кинематографии, а точнее, ее взлет в 1960-е годы. Конец 1950-х – начало 1960-х годов – это момент зарождения «кыргызского чуда», имеющего отношение только к документальному кинематографу. Уже позднее в него были включены игровые картины 1960-70-х гг. и творчество Чингиза Айтматова. Традиция, заложенная нашими «отцами-основателями», – это прежде всего традиция поэтического кино.
Что больше всего мы ценим в поэтическом кино? Когда герои едва касаются земли, их быт освящен, их сны говорят о других мирах, сюжеты тяготеют к мифам и притчам, а жесты – к символам, где любой объект стремится вырваться за собственные физические пределы.
Уместно вспомнить разделение, введенное Виктором Шкловским, на «прозу» и «поэзию» в кино (в последнем случае формальные элементы преобладают над смысловыми). И основной признак поэтического кино, по мнению Майи Туровской, – «иносказание как попытка искусства в первом приближении определить еще неопределимое логикой»[1]. Если мы вспомним реалистические и формотворческие тенденции Зигфрида Кракауэра, то поэтическое кино должно тяготеть к формотворчеству. В искусстве нет прямого пути. Как у Данте в «Божественной комедии», казалось бы, ничто не мешает герою взойти на гору, кроме него самого. Как писал философ Мераб Мамардашвили, нужна духовная трансформация. «Путь не прям, а нужно нырнуть в недра земли, имея при этом еще путеводителя, наставника Вергилия, и пройти круги ада»[2]. Казалось, что поэтическое кино – это анти-натурализм, анти-бытовизм, и задача его – магическим заклинанием взвесить всю эту тяжесть материи и изменить привычную гравитацию. Однако здесь возникали свои проблемы. Обратим внимание на фрагмент из «Запечатленного времени» Андрея Тарковского:
«Существует термин, который уже превратился в трюизм: “поэтическое кино”. Под ним подразумевается кинематограф, который в своих образах смело отдаляется от той фактической конкретности, картину которой дает реальная жизнь, и вместе с тем утверждает свою собственную конструктивную цельность. Но мало кто задумывается о том, что в этом таится опасность. Опасность для кинематографа отдалиться от самого себя. “Поэтическое кино”, как правило, рождает символы, аллегории и прочие фигуры этого рода, а они-то как раз и не имеют ничего общего с той образностью, которая естественно присуща кинематографу»[3].
Тарковский здесь выступает таким же реалистом, какими были Андре Базен и Зигфрид Кракауэр, говоря о том, что кино должно опираться на кинообраз как наблюдение жизненных фактов («кинообраз в основе своей есть наблюдение жизненных фактов во времени, организованное в соответствии с формами самой жизни и с ее временными законами»[4]). И если максимально отдалиться от этого, можно уйти в символику – поэтому Тарковский называет «Иван Грозный» Сергея Эйзенштейна иероглифом: «(Я слышал, что сам Эйзенштейн в одной из лекций даже иронизировал над этой иероглификой, над этими сокровенными смыслами: на доспехах Ивана изображено солнце, а на доспехах Курбского – луна, поскольку сущность Курбского в том, что он “светит отраженным светом”…)»[5].
Не осуждая поэтическое кино с его «нищенской символикой», как это делает Тарковский, я вижу его обратную сторону, когда оно в своем максимальном отдалении от жизни может создать абсолютно герметичные миры, где любая связь с реальностью не будет иметь никакого значения. Как писал Кракаэур, «…во многих фильмах, созданных на материале фантазии, вольная трактовка снов или видений полностью обходит внешний мир. Старые фильмы немецких экспрессионистов шли далеко в этом направлении; один из поборников экспрессионизма, немецкий критик-искусствовед Герман Г. Шефауэр даже пел хвалу этим фильмам за отход от физической реальности»[6].
На мой взгляд, в кыргызском кино эта тенденция сохраняется. Вместо термина «поэтическое кино» я буду использовать слово «кодировка». Моя гипотеза состоит в том, что наши современные режиссеры вместо того, чтобы прорываться к реальности, уже на подступах к ней начинают заниматься переупаковкой в символы, словно это должно их приблизить к ней, а по сути, является отдалением от нее. Вместо того, чтобы все-таки взойти на гору, пройдя чистилище и ад, они не двигаются с места и рисуют реплику этой горы.
Я рассмотрю несколько известных примеров, но в принципе можно брать любую кыргызскую кинокартину для такого анализа.
Фильм «Эсимде» (2022) Актана Арым Кубата – самый концептуальный фильм режиссера. Он словно создан для того, чтобы завершить вторую трилогию (и обе вместе взятые). Сконцентрированность символики в этом фильме, внутренних перекрестных ссылок на фильмы режиссера, – самая высокая. Кадр из фильма «Бежала собака», мелькающий по телевизору, роща, футболка с номером 7, тумар в машине, появление Мирлана Абдыкалыкова и т. д. Темы и мотивы, заявленные в кино Актана, находят здесь логическое завершение, и вся символика связывается воедино, и это – осознанный ход автора. Значение «Селкинчек» (1993), который стал первой ласточкой нового кыргызского кино, велико оттого, что это был радикальный жест разрыва с советской эстетикой и нового подхода к реальности, в котором был силен документализм. Иначе говоря, мгновенное сокращение дистанции между нормативной эстетикой и реальностью. (На полях замечу, что, возможно, появление новых волн или нового кино вообще связано с новыми подходами к реальности: вспомним мощный документализм картины «Пастбище Бакая» Т. Океева.) В «Эсимде» же перед нами опыт работы со сложившейся эстетикой собственного кино, завершенная эстетическая система, если хотите, комментарий к трактату, в котором каждая строка отсылает к другой.
Фильм «Саякбай. Гомер XX века» (2017) Эрнеста Абдыжапарова стал пиком его метода, где два плана – реальный и фантастический – сплавляются вместе. Название рецензии Гульнары Абикеевой на фильм очень точно передает замысел картины – «Магический реализм». С самой первой картины Эрнест Абдыжапаров шел к «Саякбаю», где герои мифа и герои из реальности присутствуют в одном пространстве. Саякбай Каралаев и Чингиз Айтматов в этой картине вообще не могут интерпретироваться как живые люди, это буквально символы кыргызской культуры, умноженные на эпос «Манас». Техника съемки, мизансцены, даже грим говорят нам, скорее, о памятниках, нежели людях. В таком кино никто не потеет. Здесь «Эсимде» и «Саякбай» совпадают при всех отличиях – это регистр высокого стиля с его метафорической насыщенностью и торжественностью.
Если брать самые яркие антиподы нашего современного кино – это, безусловно, «Рай под ногами матерей» (2024) Руслана Акуна и «Кыз ала качуу» (2023) Мирлана Абдыкалыкова. Если в первом случае речь идет о сказке, то во втором – о современной реалистической драме. «Бейиш» дает нам абсолютно стерильный мир с персонажами-конструктами, где важна только одна доминанта. Персонаж Адиля – это человек с особенностями развития, где нет ни одной жизненной детали людей с таким состоянием. Персонаж матери – она любит своего сына. Сын любит свою мать. Вот, пожалуй, и все, что нам нужно знать. Персонажи, встречаемые ими в их путешествии, – такие же схемы, как они сами. Персонаж Болота Тентимышова, актера и автора идеи, поразителен в своей сентиментально-идиллической трактовке, особенно в финальных эпизодах, где он предстает в белых одеждах, буквально ангел. И вновь мы наблюдаем высокий стиль, а высокий стиль тяготеет к подавлению того, что кажется ему «низким», в таком кино мы никогда не увидим реального, любая отсылка к реальности будет обработана немедленно, в силу ли священной любви к матери, идеи ли дружбы народов и т. п. В своей манере все время подыгрывать зрителю, любезничать с ним, бетонируя любой возможный конфликт (ведь это абсолютно бесконфликтное кино), «Бейиш» стал выдающимся лидером кыргызского кино.
«Кыз ала качуу» наоборот – стал редким примером реалистической драмы в нашем кино. Кроме главного конфликта кыргызского кино – человек и природа, я бы назвал еще один – нравственный, и изобразил бы его так: лицо, поделенное на две половины. Первая половина – это та, на которое светит солнце, это лучшие качества и добродетели кыргызов. Вторая же – это сумерки, время, когда в кыргызах пробуждаются качества низменные и дикие. Все это очень хорошо прописано в национальном фольклоре, искусстве. Яркий пример: мальчик и Орозкул в «Белом пароходе» Ч. Айтматова. «Кыз ала качуу» – как раз о наших сумерках, когда то, что никогда не считалось добродетелью народа и никогда не было его традицией, проникло в наш быт – практика похищения женщин с целью принуждения к браку. Мирлан Абдыкалыков прав в своей ставке на реализм, однако здесь тоже возникают проблемы, поскольку форма фильма проистекает из его цели – обличить общество. Это фильм-пощечина. И в силу этого углы неизбежно заостряются, ситуации драматизируются, амбивалентность реальности обретает тенденцию. Даже в таком кино в сцене похищения мы видим рассыпанные красные яблоки на черном асфальте, и колесо машины обязательно должно раздавить яблоко. Девушка должна быть чистой и светлой, похитители – злыми. Несмотря на свои достижения, «Кыз ала качуу» показывает, как в реалистическом кино могут утекать оттенки, на замену которым приходит «черно-белость». Здесь же отмечу, что любопытен случай «Качкын» (2024) Дастана Жапар Рыскельди, который идет в сторону нейтральности, однако актеры (особенно персонажи криминального мира) и драматургия, где герой буквально расшифровывает вербально свою мотивацию, не позволяют ему ее достичь.
По параметру концептуализации жизненного материала кыргызские кинематографисты не уступают мировому кинематографу, и это не локальное явление, а часть мирового кризиса кино. Кодировка происходит на всех уровнях – эстетики, жанра, цвета, драматургической обработки и т. д. Вообще драматургическая стандартизация, начиная с пакета документов, которые кинематографисты заполняют по всему миру при подачах на финансирование и питчинги, и учебников по трехактной структуре, тоже являются вкладом в общую абстрактность и схематичность фильмов. Я лишь фиксирую застой в нашем кинематографе. Повторюсь, мы можем брать любой фильм. «Горная трясогузка» Бегалы Наргозу – о «чистой» девушке, которая приехала в «грязный» город, а затем возвращается к священным истокам в горное село – схема; «Error 404» Тынчтыка Абылкасымова – фильм, в котором буквально видны белые нитки, по которым сшивали персонажей, – чисто умозрительная конструкция; в фильме Дальмиры Тилепберген «Белек» персонаж вдруг поет «Крутится, вертится, шар голубой…», что больше говорит не о мире фильма, а об образованности автора; в фильме «Запах полыни» Айбека Дайырбекова трое мальчиков с трудной судьбой спасают от трактора гнездо с тремя птенцами; в фильме Асель Жураевой «Дитя небес» в финале вдруг старик начинает рассказывать легенду о том, как появились кыргызы; в фильме Дастана Жапар уулу и Бакыта Мукула «Дорога в Эдем» комната в доме престарелых – это картина Ван Гога «Спальня в Арле», в «Ашыгым» Манаса Халдарова, заявленного как ретро-фильм про 1990-е, перебивками служит хроника 1970-80-х; плюс как оммаж копируется сцена из «Красного яблока» Т. Океева и не как оммаж – сцена из «Убить Билла» К. Тарантино с ножками Умы Турман и т. д., и т. д. Я специально не упоминаю случаев, которые я обсуждал с режиссерами непосредственно, и они объясняли мне, зачем они сделали это именно так и что это значит; упомяну лишь, что меня поразил случай одного фильма, сделанного на основе кыргызской легенды; как оказалось, такой легенды никогда не существовало, о чем мне авторы и сообщили.
Знаков в нашем кино на порядок больше перечисленных. И если нашей кинокритике стоило бы забить тревогу, то, на мой взгляд, об этом – знаки, всюду знаки. Традиция, которая принесла славу нашему кинематографу в классический период, не может работать вечно. Наступает период, в котором мы обязаны вернуться к реальности. И вопрос: «Где современные реалистические фильмы в кыргызском кино?» стоит очень остро. Где на экранах можно увидеть нашего современника? Где на экранах можно увидеть живого человека? По сути, я задаю те же вопросы, что задавали режиссеры будущего неореализма, французской Новой волны. Любая грядущая волна требует обновления киноязыка. Причем на Западе это делалось в жесткой и суровой манере. Вспомним, как Жан-Люк Годар критиковал «качественное кино» в 1959 году:
«Ваши движения камеры некрасивы, потому что сюжет плох, ваши актеры плохо играют, потому что диалоги бессмысленны, одним словом, вы не умеете снимать кино, потому что вы больше не знаете, что это такое. Мы не можем простить вам того, что вы никогда не снимали девушек, которых мы любим, парней, которых мы встречаем на улице каждый день, родителей, которых мы презираем или которыми восхищаемся, детей, которые удивляют нас или оставляют равнодушными – в общем, вы не снимали людей такими, какие они есть на самом деле»[7].
Вопрос о том, как изобразить человека, каков он есть «на самом деле», – безусловно, вопрос теоретический. И любой киновед заметит в моем тексте ту неловкость, с которой я использую такие сложные понятия как «реализм», «реальность», «документализм». Да и что это, собственно, значит – «живой человек»? Однако цель моей заметки – не теоретически рассмотреть данные понятия, но обратиться к нашим кинематографистам. Мы все превратились в утонченных мастеров кодировки. Настала пора освободить кадры от знаков, и такие примеры в истории кино были. Что значит сцена, где мальчик Бруно хочет пописать, а его отец Антонио прерывает его, и они дальше бегут за похитителем? Ничего. Любой профессиональный режиссер монтажа сегодня вырезал бы эту сцену из «Похитителей велосипедов» Витторио Де Сики (1948). Но именно такого рода сцены великий киновед Андре Базен называл чистым кино. Кинематографу Кыргызстана, шире – Центральной Азии, как воздуха не хватает чистого кино, кино абсурда, кино реализма. Кино безыскусного, да и просто – средней драмы (как Робер Брессон говорил, что предпочитает «скромные» сюжеты «сильным»). Каждый реальный объект мы покрываем тройным слоем грима, освещения, драматургии, цветокоррекции, после чего дверь закрывается, и мы вновь оказываемся в запертой комнате, где на стене висят доспехи с изображением луны, что значит «светит отраженным светом».
Как киновед, который работает в Кыргызстане и верит в кыргызское кино, я поддерживаю любого кинематографиста на его поприще, однако поддержка эта как раз означает, что я должен честно говорить о нашем кинематографе. Статья моя – не личные упреки авторам (кинокритика – никогда не про личности), которые, несмотря на все трудности в создании кино, делают его и верят в его развитие. Однако упомянутая мною тенденция существует и как раз-таки, на мой взгляд, мешает полноценному его развитию.
Возможно, помимо неореализма, нам стоит вспомнить японскую традиционную эстетику. Вспомнить чайного мастера Сэн-но Рикю (1522-1591), ценителя простоты, который «…ввел в церемонию грубые черные чаши, известные теперь как чаши “раку”, первым изготовил вазу для цветов из бамбука и напомнил своим ученикам, что “суть чайной церемонии заключается в том, чтобы вскипятить воду, заварить чай и пить его”»[8].
Статья была написана для специального номера KinoKultura, посвященного современному кино Кыргызстана:
Cinema in Kyrgyzstan. Special Issue 22 (May 2025) // KinoKultura.
Опубликовано также в:
Новое кино Кыргызстана. Специальный номер KinoKultura / сост. С. Усувалиев, Г. Толомушова; проект Б. Боймерс. — Бишкек, 2025. С. 88–95.
[1] Туровская М. И. [1962]. Семь с половиной, или Фильмы Андрея Тарковского М.: Искусство, 1991. С. 19.
[2] Мамардашвили М. К. Эстетика мышления. М.: «Московская школа политических исследований», 2000. С. 62.
[3] Тарковский А. Запечатленное время // Вопросы киноискусства. Вып. 10. М.: Издательство «Наука», 1967. С. 85.
[4] Там же. С. 87.
[5] Там же.
[6] Кракауэр З. Теория кино. Реабилитация физической реальности. М.: Ад Маргинем Пресс, 2024. С. 81.
[7] Де Бек А. Новая волна: портрет молодости. М: Rosebud Publishing, 2016. С. 32.
[8] Ричи Д. Трактат о японской эстетике. Записки о японском восприятии прекрасного. Перевод с англ. А. Ласомбра выполнен в некоммерческих ознакомительных целях, 2023. – URL: https://vk.com/wall-149570467_4569 (дата обращения: 5.05.2025).