«Не допустить выхода “Первого учителя” на экран»

Источник: Ревизия №1. Кыргызское кино 60/90. Статьи, рабочий альбом, архивы. Редактор-составитель У. Джапаров. Б.: 2007. С. 77–79.

Подготовка публикации: Султан Усувалиев

«Первый учитель» Андрея Кончаловского – классика советского и кыргызского кинематографа. Однако в момент выхода фильм вызвал бурную полемику. SYNCHY публикует «Письмо возмущенной общественности по поводу фильма “Первый учитель”» из книги «Ревизия №1. Кыргызское кино 60/90». Данное письмо сегодня читается не только как исторический, но и актуальный документ, особенно в контексте дискуссии о цензуре в нашем кино.

Письмо возмущенной общественности по поводу фильма “Первый учитель”

В ПРЕЗИДИУМ ЦК КПСС

В ПРЕЗИДИУМ ЦК КП КИРГИЗИИ

Большинство из нас, подписавших это письмо, видело и дореволюционную жизнь киргизского народа, и приход Октябрьской революции, пережило вместе со всей страной великие победы социалистических преобразований, их сложности и трудности. Мы все – свидетели и участники исторического движения нашей Родины на путях новой жизни. И нам близко советское искусство, которое призвано отражать эту жизнь, нам дороги его успехи и поиски, его устремления к новаторству.

В этом году в совместном производстве студий «Киргизфильм» и «Мосфильм» появилась кинокартина «Первый учитель», поставленная режиссером А. Кончаловским по мотивам одноименной повести Ч. Айтматова. Однако эта картина нас глубоко огорчила и вызвала серьезное беспокойство. Она проникнута антиисторизмом и неверной трактовкой социалистической революции, в ней грубо искажена жизнь кыргызского народа. Ее главный герой Дюйшен, выдаваемый за носителя идей революции, – примитивный фанатик, наделенный чертами психопата, идейно-политический багаж которого сводится к истерическим выкрикам: «Я – учитель!», «Мировая революция!», «Социализм!» Такой нарочито-карикатурный образ «революционера», к тому же, выставлен одиночкой, стремящейся насадить в массах якобы чуждую их пониманию идею новой жизни. А эти массы представлены еще более примитивной, инертной толпой, лишенной человеческих устремлений и находящейся на полудиком уровне: она с дурным хохотом встречает крики Дюйшена, мечется во всякого рода кошмарных сценах. Старик Картанбай, единственный человек, выставленный в качестве сочувствующего Дуйшену, произносит псевдонародные мудрости об обычаях, о Магомете, о солнце, проповедуя, в сущности, нечто отдаленное от революции.

Так, идеи революции и народа предстают в искаженном виде, противореча исторической правде, – тому, что революция выражала интересы и устремления трудящихся масс, пришла, как их жизненная потребность и активно ими поддерживалась. Революция, мол, это некий чуждый народу насильственный акт, она, мол, насаждалась свыше, усилиями фанатиков, догматиков и крикунов (кстати, Дуйшен и представлен как некий «стальной», «железный» коммунист, он, например, учит детей бесконечное число раз тупо произносить «соци-ализм», «социа-лизм»…). Это четко и настойчиво звучащий смысл фильма, ощутимый даже малоискушенному зрителю.

И вот во имя этой нездоровой концепции производятся чудовищные извращения облика кыргызского народа. Если бы дело было только в натурализме, это, возможно, осталось бы лишь художественным заблуждением. Нет. В фильме бесцеремонно нагромождается множество небылиц, которые не только грубо искажают кыргызский облик, но и оскверняют благородные национальные обычаи и оскорбляют чувства: персонажи то бесчеловечно разливают молоко, то отправляются в воду, то целой толпой, окружив юрту, унижающе разглядывают изнасилованную баем девочку, а затем устраивают сцену оправдания этого позора, то эта хрупкая девочка, рассевшись без штанов, подставляет учителю обнаженную ногу для растирания, потом его же бьет в грудь, то женщина мажет свое лицо грязью, то на малыша навешано несколько бараньих голов… (кажется нет предела режиссерскому произволу и цинизму). И все это – на фоне сплошного натурализма, смакующего и то, как люди жадно набрасываются на еду и пьянствуют, и то, как они дерутся и проливают потоки крови животных, и физические уродства, и животные инстинкты… В результате – кыргызские массы и предстают некой дикой ордой, двигаемой звериными чувствами. Лишь фигура бая выступает человечной и благородной.

А. Кончаловский попросту решил, что, поскольку, мол, у кыргызов сохранялся еще полукочевой быт, то можно приписывать им все что угодно – сойдет. Режиссеру никакого дела нет до своеобразия жизни народа, ему наплевать на то, что кыргызы – один из древнейших народов Средней Азии, прошедший длинную историю и создавший самобытную и глубокую духовную культуру, о которой с неизменной симпатией писали еще дореволюционные русские и зарубежные ученые-путешественники.

Но на каких же простачков рассчитывал А. Кончаловский, подменяя этим произволом серьезную задачу художественного обобщения действительных теневых сторон жизни народа и действительных сложностей и противоречий на пути революции? Как можно к этой большой и насущной задаче относиться столь легкомысленно! Как можно растоптать тот незыблемый и элементарный принцип, что художник, берясь изображать жизнь народа, должен глубоко изучить ее и правдиво отразить ее особенности?

В Киргизии уже в начале 20-х годов повсеместно функционировали школы, в организации которых очень высока была роль самих трудящихся масс (в частности, зафиксировано множество фактов самодеятельных сборов средств для школ, требования прислать учителей, выделения им пролетарского пайка и т. д.). Красный учитель и красноармеец были самыми желанными, почитаемыми людьми в аилах. А в фильме будто и после смерти Ленина все еще стояла проблема создания школ, учителя же были якобы малопонятными народу единичными чужаками. И вообще, фильм не создает атмосферу существования Советской власти в айыле: не только народом, но даже никакой властью не поддерживаются устремления Дюйшена.

Кстати, глубоко искажено и отношение народа к Ленину. Имя великого вождя со дня Октября у нас стало символом справедливости и связывалось со всем хорошим и важным в жизни. В фильме же люди будто и не слышали о нем: когда Дуйшен в связи со смертью Ленина устраивает среди ночи истерический переполох, оказывается, что люди больше горюют о подожженной учителем соломе, нежели о смерти Ильича. А ведь и до сих пор живы сложенные кыргызским народом в тот горестный год песни-плачи (кошоки) и легенды о Ленине.

Неприкрытое стремление осуществить свою концепцию революции, снобизм и верхоглядство – вот что поражает в этом фильме.

На первом же просмотре картины общественность запротестовала против нее. Однако оказались и некоторые защитники, объявившие ее «смелым подвигом», «шедевром», «произведением международного экрана». Неверную трактовку революции они назвали «своеобразным видением художника». Бесцеремонные выдумки режиссера, искажающие облик кыргызского народа, они оправдывали законами художественного преувеличения и изображения противоречий жизни. Но разве эти бесспорные законы дают право на искажение правды? Разве художественное обобщение должно идти вразрез историзму? Разве правда жизни и правда искусства не должны быть созвучны друг другу?..

Мы – против ханжеского приукрашивания жизни, против шаблонных, однообразно-примитивных форм и приемов. Нас радуют смелые художественные находки, увлекают остродраматические изображения противоречий. Мы приветствуем все свежее и интересное, что появляется в советском и мировом искусстве. Поэтому лишь наивным притворством звучат уверения защитников фильма, будто люди проявляют незнание искусства и не понимают новаторского духа «Первого учителя».

Удивляет легкость, с какой восхваляют этот фильм и некоторые известные режиссеры – С. А. Герасимов, статья которого об этой картине еще задолго до выхода ее на экран была напечатана в «Комсомольской правде», Р. Кармен и Г. Рошаль, участвовавшие на пленуме кыргызских кинематографистов. Хочется спросить этих уважаемых товарищей: позволяет ли добросовестность художника без оглядки решать спор о произведении, не зная той истории народа, которой оно посвящено? Можно ли забыть такт по отношению к этому народу, к его национальным чувствам?

Г. Рошаль ссылался на картины некоторых русских художников, где имеются и фигуры калек и юродивых. Разве в фильме «Первый учитель» присутствуют лишь некоторые уродства, как то мы видим в произведениях великих русских авторов?

Нас огорчает участие Ч. Айтматова в создании картины: он – соавтор ее сценария, он ее всячески восхваляет. На том же пленуме, отстаивая ее, Айтматов заявил, что он – патриот своего народа. Не думает ли он, что патриотизм всех тех, кто отвергает эту картину, является чем-то отсталым?… А ведь все это и используется в протаскивании фильма. Чем объяснить позицию Айтматова?..

Фильм, по нашему мнению, является большой неудачей киноорганизаций республики. Его появление, очевидно, свидетельствует о том, что в постановке идейнотворческих проблем в этих организациях есть серьезные промахи.

Но еще больше нас беспокоит то, почему оказалось возможным создание и продвижение такого произведения. Оно несет с собой много вредного и чуждого нашей идеологии, оно не может служить правильному воспитанию людей.

Мы просим не допустить выхода «Первого учителя» на экран. Фильм не должен быть оставлен и в архиве – он не может служить ни документом нашего искусства, ни, тем более, революции и истории народа.

Поделиться:

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *